Елизавета Михайличенко
Стихотворения
* * *
1. Полет /Шагал/.
Когда над острыми краями крыш, ситуаций или взглядов
лететь не страшно, это вовсе не означат обожанья,
а просто было безысходно. А просто было слишком надо
нащупать выход...
Это - Лея внизу стоит. Ее и жаль мне.
Пусть эти двое одиноки, и озабочены, но счастье
полета над козой и крышей однообразного хасида
дает моменты! К сожаленью мы - соглядатаи и частность
воспринимаем обобщеньем; хоть Леи на земле не видно.
Рожает, видимо. Конечно, неприспособленность к полету
постыдный довод для потомков - мы ищем повод к восхищенью,
мы любим чудо. Мы беспечны. Любовь, Рахель и капли пота
над ртом в ночи... вот обобщенье.
2. Лея.
А вот и Лея. Взгляд спокоен
и истов, у нее сомненья
не ночевали эскадроном,
оставив утром впечатленье
"скореебсдохнуть". У нее
задача в фазе сверхзадачи:
отметить генные удачи
клеймом "мое".
Я тоже Лею уважаю.
Опасливо.
За стойкость духа,
за силу воли, за стремленье
к служенью людям, стоицизм,
и за отменное здоровье,
за героическую доблесть
проявленную в материнстве
посредством мужа, мандрагоры,
желанья и предназначенья...
3. Коза
Как это водится у них, у этих,ну,
которые гордятся и считают, что они,
уверены, что только для того, чтоб
и только потому, что нужно только так.
Как это принято у этих, для которых, ну,
нет затруднений в глупостях и все наоборот,
хотя есть вещи легче и доступней, но
самонадеянность как принцип этих, ну,
которые не включены в закон всего,
что просто и неспешно протекает, ну,
как это все у них противно, но
нельзя не пользоваться, ну и хорошо...
4. Шляпа.
А мне все по фигу.
5. Хасид.
"Барух ата адонай..."
МОРЕ
1.
Отвернуться от моря и видеть армейские джипы.
Отряхнуть серебристый песок с розовеющей кожи.
Море с тизим смешком подползает под ступни и лижет,
небо корчит мне сверху опухшие синие рожи..
Тонкий прочерк блаженства между водой и войной -
это пляжа полоска, это тело мое, это случай,
"Ой, ты джип вороной, о-ой, автомат вороной,
ты не вейся вокруг, ты не целься в меня, я живучий-"
Склянка этого дня прегрелась и вдруг раскололась,
минуты меня облепили пиявками. С кровью
тело мое иссякает, потрескался голос,
и в трещины море сочится с йодом и солью,
лечит и жжет-
2.
И вытянутся линии судьбы,
угрями соскользнут с моей ладони
при соприкосновеньи с теплым морем-
У встречного опять глаза судьи.
А у меня -вина на дне души,
осадком темным тянется к подвалам,
где брякают тюремные ключи
под потным ватным черным одеялом.
А у меня -свобода на лице
застыла маской равнодушной лени,
не новой в нашем слабом поколении
в терновом, термоядерном венце.
А у меня полно полуудач,
как полоумных кошек в ржавом марте,
когда так проступают на асфальте
бензиновые пятна возле дач-
и тянет затхлым запахом мечты,
сбывающейся поздно и не к месту.
Ну, наконец-то жизнь твоя -невеста,
но все же, как глаза ее пусты-
* * *
Когда, прощаясь, смотрит в воду день,
и что-то происходит в мире плоти,
вино заката, спотыкаясь, бродит
по потным совмещениям людей,
вылизыват жарким языком
всю горечь воспаленных недомолвок.
А день ложится тихо за рекой
и прикрывает взгляда красный всполох.
Тогда и я спускаюсь с высоты
трех этажей, гордыни и иллюзий,
и становлюсь с животными на "ты",
и понимаю, ка связался узел
из мирозданья, веры и соплей,
белковых тел и небелковых мыслей.
И моря опрокинутого брызги
блестят в глазах застигнутых детей.
* * *
Дождь кашлял и шаркал за стенкой так, как в коммуналке старик,
который из принципа тянет свой срок, а мы не берем в расчет.
Тебе не казалось в какой-то момент, что все происшедшее в счет?
Предъявят вот-вот. Поспешим доживать незнания детский миг!
Намек - это тоже достаточный знак и тоже - не лучший путь.
Судьба кашлянула за мокрой стеной, душа содрогнулась:"Скорей!"
Тебе не казалось в какой-то момент, что все-таки тихо зовут?
Зовут же! Давай поспешим доживать начатый эксперимент!
Мешкать в прихожей больше не смей и улыбнись, уходя.
Прощание - тоже искусственный жанр, но мы умеем его!
Жизнь - это только придуманный фон - смена жары и дождя.
Тебе не казалось в какой-то момент, что кроме - и нет ничего?
* * *
Я считала ступени пяти этажей,
я вернулась, конечно. Мое любопытство
оказалось намного сильней и важней
и желанья уйти, и желанья забыться.
Я считала ступени шести этажей,
На седьмом перестала, открыла окно.
Ближе небо не стало.
* * *
Блуждай, блуждай среди блудливых стен
не в поисках, но с жаждой перемен,
хотя куда уж больше...в смысле дальше...
Прийдя - понятно то, что нет пути,
но нужно было встать, пойти, прийти
и сильно раньше...
Вот и вина. Во времени. Не ты
один виновен, но и ты виновен.
Расплата даже без особой боли,
но нудная, но беспросвет. Следы
теряются в безумной мгле исхода.
Приход так зауряден? Боже, я
теперь стою под этим небосводом,
о, Господи, не замечай меня!
* * *
Меня любили дети и собаки,
а я собак любила и октябрь.
Октябрь относился свысока
и диктовал эстетику прощаний
и, выворачивая чувства наизнанку,
свистел блатной мотивчик у виска.
Я осенью всегда хотела жить;
но это состоянье листопада...
когда в конечном счете падать надо,
и надо продолжать при этом жить...
Как судорогой опустевших жил
крыло кленовое направится в пространство,
так нам случается (приходится) сорваться,
и надо продолжать при этом жить?..
* * *
Тебе осточертело уклоняться. От судьбы и вообще.
Как не впустить в дом черную кошку, если она ждет.
Что же ты ходишь так, словно мартышка сидит на плече?
Что же ты смотришь так, будто уйдешь вот-вот?
Тебе осточертело улыбаться. Особенно если надо.
Как бы пройти по старому городу не думая о последствиях.
Что же я, совершая жизнь, думаю о награде?
Что же я выбираю средства?
Тебе не хотелось уехать без паспорта и без денег, к черту!
Лучше и без билета - ну ни документа, ни справки.
Тебе не хотелось разве ухаживать за животными,
с блаженством дебила сыпать кроликам травку?
Тебе не хотелось разве? Тебе. Конкретно. Пропащий и зыбкий.
Тебе не хотелось, значит? Улыбка. Еще улыбка.
И складно, и очевидно, с умением и небрежно:
Тебе. Не. Хотелось. Разве.
* * *
А если почувствуешь, что нелюбима - беги!
Убирайся в Россию, там проще - там трудно мешать очевидцам.
Что ждет потускневшую совесть? Желанье отмыться
непрочно, но остро...
"И все же - себя береги",-
сквозь зубы, случайно - смущенье, сменившее стыд
уже заменяется вздохом покоя и грусти.
Убирайся в Россию, ты знаешь как плакать по-русски
и как игнорировать быт.
Прощание станет событием, выпьем еще
и больше ни слова - все сказано, все очевидно.
Угрюмо блаженство, когда нам уже не обидно,
но тупо, и вяло, и все остальное не в счет...
А если не сможешь бежать, убираться в Россию,
стань бестелесна, бесстрастна, наивно-иконна;
тенью по темным углам, тонкой патиной пыли,
местоимением, жилкой на старческом горле
бывшей любви...
* * *
1.
Тебе восходит полная луна?
Ко мне она заходит лишь пустая
и, пьяно желтым донышком блистая,
все требует из форточки вина.
А перед тем, как совершить закат
за стойкий член арабской деревушки,
ей хочется немедленных утрат -
ей скучно...
А я сижу безвольно в стороне
и слушаю иронию распада.
Беря в свидетели тоску ночного сада,
я обращаюсь к умершей луне:
О, донышко исчерпанной вины,
Споем с тобой простую песню волчью!
Костлявая рука моей страны,
как ты сжимаешь мое горло ночью.
А днем, забившись в черноту куста,
в глаза людей с акцентом и авоськой,
ты смотришь долго, пристально и просто,
как строчка мата с голого листа.
Письмо автору
В журнал
На страницу Скитальца
В гостиную клуба